стихи

Стоит король, один, в убранстве. Корона давит на чело. И скромное вокруг пространство Огнем настенным залило. Напротив короля штрихами Подернуто его лицо. Он смотрит в зеркало. Местами Оно огнем испещрено. Один король — тиран, убийца. Другой — лишь комнатный узор. У них одни и те же лица, Но совершенно разный взор. Корона давит все сильнее. И факел ярче стал гореть, Но он совсем уже не греет. Его фитиль — немая плеть, Что зажигает покаянье, И обличает мрак души. Короны две — одно стенанье В холодной каменной тиши.

Солнце длинными руками Пробирается, сквозя Между ветхими домами, Светит прямо на меня. Я иду неторопливо Прямо в огненный проем. Обнажает путь светило В небе скомканным огнем. И лучи его как плети Бьют по телу, слепят взор. Даже в благородном свете Есть сияющий укор. Я иду из тьмы холодной, Где растрачена судьба. Я иду на свет погодный, Словно выбравшись со дна. Но чем ближе приближаюсь К свету золотых сетей, Тем сильнее обжигаюсь И мечтаю поскорей Сделать шаг назад, к истокам, Где хозяйничает тень. Солнца луч идет с востока, Зажигая новый день.

Утром ранним на рассвете, Когда наст накрыл собой Всю долину. Плачет ветер Над усопшею душой. Алой струйкой из-под тела Кровь по снегу поползла. В небе сизом догорела Одинокая звезда. Время вышло. Солнце встало. И туман затмил леса. А Дантес глядит устало На замолкшие уста. Мир погас, как гаснет свечка, Своим дымным фитилем. Где-то там замолкла речка Под седым и твердым льдом. Но однажды ветер сгинет, Снег растает, облака Растворятся в небе синем — Вспыхнет новая звезда.

Стоит фонарь мглой облаченный. Над ним светлится белый ком, Пронизанный дождем игольным — Так небо плачет хрусталем И покрывает глянцем землю. Фонарь, как ровный постовой, Горит по темному веленью, Окрасив землю сединой. У фонаря стоит мужчина, Одетый в длинное пальто. В руках его букет жасмина, И больше нету ничего. Ни мыслей нет, нет и надежды. Он ждет с потерянным лицом. Промокшая насквозь одежда — Так небо плачет хрусталем.

Веснушками покрыты окна Чуть запоздавшего метро. Дождя прозрачные волокна Со звуком бьются о стекло. Внутри вагона свет. Нет страха: Спокоен пассажирский взгляд. Он смотрит в ночь, где черный бархат Заполонил собою град. Лишь светофоров легкий прищур Со мглою борется в слезах. Меж ними горожане рыщут С проклятьем беглым на устах.

В потёмках призрачного бара, Залитого свечны́м огнём, Сидят в молчании усталом Мужчины без лица, имён. На стенах старые картины Глядят с укором на гостей. И в зале узком, в зале длинном Забыться хочется скорей. На дне глубокого стакана Вся жизнь в чернении хмельном: Излечит боль, зальёт все раны, Оставит розги на потом. Здесь тишина. Здесь едкий запах, Растёкшихся по полу грёз. Лишь только грусть широким взмахом Бросается картечью слёз.

Бесконечная дорога Под серебряной луной. Подожди еще немного, Я вернусь к тебе, домой, Где пунктирной полосою Светят ярко фонари, Где над гордою рекою Распласталися мосты. Стоит мне подъехать ближе — Вижу отблеск куполов, Словно воздух обездвижен Над тобой, родной Ростов. Будто в нежные объятья Возвращаюсь я сюда. Был влюблен я, был тут счастлив, Как нигде и никогда. Меж высокими домами Ты асфальтом иссечен. И забытыми дворами Древним градом наречен.

Любите тех, кто вам не дорог, любите тех, кто незнаком. Путь к милосердию не долог — конечен он за тем углом, где милость чуждых собирает калека, срубленный войной. В ногах нет правды, он то знает, ведь ног и нет уже давно. Нет большего греха на свете, чем чрезмерная любовь к своим, к своим лишь только детям. Она то и рождает кровь. Чтоб их согреть зимой холодной, мы искру в сердце бережем, но луч искры в страстях свободной рождает пламя. Им сожжем мы все, что кормит наши страхи. Трескучий жар лихих огней сметет, оставив копоть с прахом чужих, чужих только детей. Не верьте правде с позолотой: любовь без меры — не любовь. Мы балуем родных заботой, у остальных взимая кров. Не велика ваша заслуга, покуда любите своих. Величие — в стальных потугах постичь страдания чужих.

Горит закат в пространстве дальнем, Им обожглися облака. И в медном, буром зазеркалье Течет шуршащая волна. За ней иная, словно строчки, Одна другую подменив. Своею силою бессрочной Поэму создает прилив. И бе́рега достигнув волны, Растают в сумрачном песке. Безликий пляж, пустой и сонный, На нем и строчки нет. Нигде Поэт не видит вдохновенья, Стоит он в творческом плену. Он жизнь отдал бы за мгновенье, Чтоб строчку написать одну.

Сизым пледом над землею Распростерлись небеса, И в мерцающем покое Светит красная луна. Обожженная закатом Повелительница грез, И над городом покатым Не видать горящих звезд. Звезды все спустились ниже, Обретая жизнь в домах. Светом ярким, светом рыжим Тьму рассеяв впопыхах. На балконе струйкой вьется Белый дым от сигарет. Пламенем горит оконце, Источая желтый свет, Что на спину мою льется, Зажигаясь в волосах. Я один, лишь только кольца Дыма превращаю в прах.

Небо тлеет. Вечереет. Синевой покрыт фасад. У подножия чернеет Кружевным ансамблем сад. Золотою вертикалью Светят окна на балкон. Там, повергнутый печалью, Сидит старец. Видит он Как закат целует небо На прощание. Давно Старец знает, где бы ни был, Ночь наступит все равно. Всё проходит. Все уходят. И старик сейчас один. Все, что было на восходе — В глубине его морщин.

Скамейка видела так много: На ней сидели и влюблялись, И бабушки смотрели строго, Когда тут пары целовались. Как на древесных старых ребрах, Чтоб видно было всем, чтоб знали, Порою тяжко или бодро В любви признания писали. И вот сижу на старом месте, И дым кудрявыми клубами Разносится, как бури вестник, От сигареты меж губами. И свет из окон так же льется, И падает под дверь подъезда. Никто сюда уж не вернется, Как не вернется наше детство.

Дорога мне известна лишь одна, Что за спиной прочерчена следами. Дорога прошлого — всегда верна. Ухабы утрамбованы годами. С нее свернуть уже я не смогу, Как ось судьбы она меня пронзила. Сквозь дождь, огонь, туманы и пургу На ней видны пролитые чернила. Я ими оставлял следов штрихи: Местами бег, а где-то робкий топот. Дорога — быль, завернута в стихи. Дорога — рок, незаменимый опыт. А впереди — бескрайние поля, Как чистый лист передо мной белятся. Что ждет меня узнать, увы, нельзя. Нельзя же и на месте оставаться, И я иду. Нанизываю даль На стержень обретенного пути, А что найду я — радость иль печаль — Приму как то, что должен был найти.

У реки со свинцовым отливом Ровным строем растут тополя. Сумрак тает в предсмертном порыве — Тихой поступью всходит заря. На брегу травянистом и ровном Сидит витязь, один. И вода Отраженьем послушным, покорным, Как и он смотрит вниз, в никуда. Меч лежит, щит висит за спиною, Окровавлены руки бойца. Он молчит, он устал и спокоен, В отраженьи не видно лица. Кровь сочится и капает в воду, Образуя рубиновый блеск. Солнце встало. И в свете восхода Снова ожил стареющий лес.

Под шёпот робкого прилива, зажжённого лунным лучом, сидел я на пляже с любимой, песчаном, пустынном, ночном. И тут у морского порога внезапно спросила она: — Скажи-ка, веришь ты в Бога? А вдруг я не верю одна? Его ведь увидеть глазами, потрогать, услышать нельзя. И люди своими делами решают всю суть бытия. И я сказал: — Конечно, верю, как верю в силу чувств к тебе. Любовь не взвесить, не измерить, но она есть, она везде, как Бог, который дышит морем. Тот Бог, что заточен в словах, обретших бумажную волю в моих неокрепших стихах. Я вижу Бога так во многом: в лесу, на небе и в горах. Но самый яркий образ Бога — в твоих сапфировых глазах. Мой Бог со мною неразлучен, когда я выбился из сил, с моей отдышкой он созвучен, с пульсацией телесных жил. Его рука видна не сразу, не вопреки — благодаря. Сначала свет проникнет в разум, затем появится заря.

Снегом вскормлена дорога, Белый бархат по краям. От дороги спуск пологий, А за ним лесистый стан. Над загадочной опушкой Небо плавится зарей, Поджигающей макушки Хвойных пик, сплоченных в строй. На дороге плешь асфальта, Кромка льда вокруг нее — Мира летнего изнанка, Так зима берет свое.

Молочный туман растекся кругом, Огни светофоров померкли. И люди на ощупь ищут свой дом — Они на мгновенье ослепли. Дорога и небо ровным сукном Слились, и на нем воссоздались Столбы фонарей, забытые сном, И тускло горящие фары. И холод. Он держит крепко в тисках, Дыханьем цепляет в оковы. Цветы на снегу, цветы на руках — Не все еще сдаться готовы.

Гром ревущий — дьявол сущий — Широко разинул пасть, И царапиною рвущей В небе молния зажглась. Изумрудным переливом Зашаталася трава. Ветер волею игривой Заявил свои права. Туча, словно дух зловещий, Над долиною плывет. Широко расправив плечи, Ливнем страждущим ревет.

Засвистела снова вьюга. В снежном панцире земля Стала белой и упругой — Наконец, пришла зима. Скорлупой покрыты крыши, На деревьях белый мех. Вьюга воет, вьюга дышит, Иногда срываясь в смех. И снежинки мелкой сыпью Застелили небосвод. Вьюжный голос станет сиплым, Пока вовсе не замрет.

Свеча горела на столе В сиреневых объятьях. Ожили тени на стене, Как кружева на платье, От ветки, что глядит в окно С укором многопалым — Так ночь расправила сукно С зарею запоздалой. В проеме синем на стекле Застыло отраженье Свечи, горевшей на столе, С подернутым свеченьем.

Будь славен дивный хладный мир! Ты как мираж в вселенской гуще — Герой всех закадычных лир, Хранящий след ватаги путчей. Я верен шепоту листвы На дубе, обнятом туманом — Вдыхаю жизнь младой весны, Рожденной кистью Левитана. Румяный небосвод зимы Поспешно провожает солнце И, подчинившись силе тьмы, Объял безмолвием болотце. И вот, когда немая мгла Избу накрыла простынею, Воспета Клевером была Россия с девственной красою. А утром слышен хрип тайги, Медвежий рев между кустами — Так Шишкин скинул груз тоски Своими пестрыми холстами. Там, где моря, холмы, леса, Пшеницей золотится поле, С благословения Творца Порхает живописца воля. Она заходит в каждый дом, В резную рамку заточенной, И пусть сияет мир кругом, Людским талантом окрыленный.

При тусклом свете фонарей По улицам, от стужи голым, Бегу в сиротский дом скорей, Согреться чтоб священным словом. Сплетенье строгое лучей Сутулого в ночи торшера Дорогу вьет среди степей Невежества, где дремлет вера. Пусть даже на закате дня Его фальшивый свет, так срочный, Не сможет заменить огня Созвездия идей межстрочных. Под шорох ласковый страниц Я растворюсь в певучей лире И средь глагольных верениц Открою истину о мире. Нырнув в словесные моря, Раздвину стены мысли тесной. Печатной выдумке вторя, Шагаю вдоль мечты прелестной.

В день грозы, когда черные своды Гонят с улиц блуждающих вон, Вопреки буйству южной погоды Меня ждет рябью застланный Дон. Он словам моим молча внимает, Он не ставит мне страхи в вину И завесу загадок снимает, Плачем волн утопив тишину. В этом шумном таинственном царстве, Когда сила стремлений чиста, Обрету я свободу во власти Его вод, что верны мне всегда.

Из года в год, и год от года, разинув хищническую пасть, смещают плато небосвода дельцы, имеющие власть. Им не нужны перо, чернила: кровавой росписью свинца они рисуют карту мира. И нету этому конца, и нету этому причины. Любой нормальный человек перед отсроченной кончиной желает повидать свой век. Но в битве нету человека, нет судеб. Есть только теперь безликая стена офсета с сухой статистикой потерь. На дне злопамятной воронки и под артиллерийский звон усладой для солдата только является зыбучий сон. Из всех умений важно только одно: терпеть, терпеть, терпеть, чтоб передать своим потомкам, что смысл всех войн — это смерть.

Полночь: полумесяц талый спрятан за небесным ситцем. Я укутан одеялом, но а мне опять не спится. Ветер со скользящим воем колыбельную мне шепчет. Тело требует покоя, но а ум ему перечет. Мне не спится, мне тревожно, мну постель, ворочась, телом. Обнажил свой меч из ножен в голове сидящий демон — враг упрямый и жестокий изнутри меня съедает и, давно превысив сроки, на погибель обрекает. Мои мысли — его розги (словно тонущий ждет сушу, а в ответ лишь хохот скользкий) — плата за святую душу.

Я видел сон, в котором ты плела узор моих надежд и жрицей томной красоты была в сырой степи невежд. Я спал, а на лице моем румянец смазала волна улыбки, что, как будто шторм, природной вольности полна. Мне снилось будто мы с тобой гуляем в полдень у пруда, а ночью, тет-а-тет с луной, молю: «Луна, сгинь навсегда. Дай время мне, дай лишний час быть с ней, осмыслить ее лик. Не прогоняй светило с глаз, не оскверняй невинный миг». В саду безжизненной сурьмы в такт лжелюбви грохочет бал беспечной похоти, игры; идет парад кривых зеркал. Но днем, в свету янтарных брызг, моя любовь к тебе чиста: нет звуков лести, скользкий визг сгорел. Осталась простота. Как мимолетна тела дрожь, как глух в ночи вульгарный стон, впотьмах ее таится ложь — дотла сгорел подлунный трон. Но как прекрасно быть вдвоем с тобой и слушать болтовню, и ни о чем, и обо всем, а про себя шептать: «Люблю…»

Сквозь серую дымку тумана Маячат знамёна врага. Для битвы ещё слишком рано, Но в воздухе прелом и рваном К мечу тяготеет рука. Впивается в плоть небосвода Живой частокол вражьих пик, И смотрит на них воевода — Защитник равнинного грода — Ему не забыть этот миг.

Деревья вдоль в зеленых тогах, мы друг от друга далеки, составов тощие дороги — кривой хребет моей тоски. Разлука — не могильный мрамор, не эвтаназия любви — прислужница упрямой кармы. Придет, зови хоть, не зови. Придет и выльет на бумагу холста в резном мольберте грез пикник в лесу, ночную Прагу, где мы одни под стражей звезд. Когда ты далеко понятна, сквозь призму пережитых дней, вся сила чувств. Теперь приятно волнение любви моей. Любовь — великая громада, как Колосс Родоса того, чтобы узреть его, лишь надо отплыть от порта далеко. Пусть кажется, что нету смысла в том, что не видимся давно. Пускай, печаль растает в числах календаря. Но все равно мы сохраним воспоминанья, хоть ты с другим, а я с другой, в часы усопшего сиянья с другой гуляю под луной. Но с ней, отдав былое мраку, тот с ветром мне его принес, напомнив лес, ночную Прагу, где я с тобой под стражей звезд.

Я помню грязь, седые лужи На нашем поле, несмотря На дождь, ноябрьскую стужу, Играли мы в футбол. И зря Ругали мы тогда погоду, Ругали сдутый мяч, траву, Что до колен росла. Ведь сходу Я лучших дней не назову. Сейчас, имея что имею — Монетный урожай труда — Я б променял, не сожалея, На день без денег, как тогда, Когда с друзьями мы играли В футбол дворовый и родной, И главным поводом печали Был дождь в заветный выходной. И я признателен футболу За те счастливые года, Ведь первые друзья со школы Приходят раз, но навсегда.

Горят кресты в тумане белом, Заженные первым лучом, Как фитиля свечи горелой, Как свет во тьме, что обречен Нести всю тяжесть мирозданья, В своих распахнутых руках Принять заблудшие созданья, Всех покоявшихся в грехах. И вот в предутреннем молчаньи, Когда округа замерла, Лишь крест в божественном сияньи Расправил два своих крыла.

Меч воткнут, стоит сиротливый, Он съеден землей в острие. Другая ж его половина Крестом возвышается в мгле. Багровое зарево неба, Как рана ушедшего дня, Так солнце прощается слепо, Кровавой слезой орося Осколки поверженных армий — Как много лежащих солдат. Они не уйдут с поля брани, Их жизнь не вернется назад.

Полумесяц горит ятаганом На лазурной равнине небес, И в медовом свечении раннем Зажигается утренний лес. У подножия гор молчаливых Глянцем светятся два озерца. Ветер властью своей бережливой Не тревожит их гладь. Без конца Вдаль уходят бетонные шпалы, Словно лестница в мир под землей. Здесь нога человека ступала, Но оставила только покой.

Между небом и землей, В сумрачном закате, Облака над головой Светятся румянцем. Золотом горят поля, Над холмом зеленым Появилася луна Диском бирюзовым. Солнце тонет все сильней В горизонте рыжем, Яркою рукой своей Тянет мглу все ближе. Все залито серебром — Так луна воспряла. Ночь побудет, и потом Все пойдет сначала.

Тени пляшут на стене в угольной артели, Обретают жизнь во мгле — дышат, пляшут тени. Искажают свет луны занавески окон. Я не сплю, но вижу сны — мир их тенью соткан. Ночь, вступив в свои права, очищает поле, чтоб зажили кружева силуэтной волей.

Где-то в дали сияет заря. Седеют огромные тучи. И стая ворон — как пепел угля — Взлетают и падают кучно. Фонарь одиноко у входа горит, Ему неподвластна погода. Он наблюдает, он сторожит Свое отраженье над входом.

Воскресным сизым утром, Вступив в свои права, Сияет перламутром Взошедшая трава. Не скошена, застыла, Обманута зарей. Ее слезой накрыло, Предутренней слезой. Земли сырой щетина, Защитник рыхлых почв — Растет упрямым клином И не отступит прочь. И в дымке хмурой чащи, Когда сойдет туман, Росой она заплачет, Но не преклонит стан. Ни зной, ни дождь, ни время Ей не страшны извне. Быть сильным — это бремя И слезы в тишине.

Мне истина стучала в дверь, А я в гульбе не слышал стука. Впустил ее только теперь В сиротский дом, где нет ни звука. Она явила предо мной Мой образ без напрасной фальши, Ведь я король, я бог, я свой Средь тех, кому нельзя уж дальше Спуститься вниз, во мрак сырой. Средь тех, кто видел солнце серым, Кто окруженным был толпой Изгоем сильным, но незрелым. Но истина всегда проста И, как всегда, приходит поздно: Без боли жизнь, увы, пресна, А вкус утраты часто ложный.

Он забрел в гущу темного леса: Вместо птичьего пения — вой, Волчий вой. Он уже не повеса, Он уже не вернется домой. Отблеск солнца застрял между веток, Отголоском смеется ручей. Запах прошлого прянен и крепок, Но смердящая сырость родней. Если снова нагрянет сомненье — «А не жаль ли утраченных лет?» — Он закроет глаза на мгновенье, И в уме прозвучит: «Вовсе нет».